Сладко шокированное общество затаило дыхание. Лэ оказалось не то, чтобы слишком вольным, но притягательно-несдержанным. К тому же Беренгария во время исполнения постоянно смотрела на одного-единственного человека — того самого смуглого оруженосца, с раннего вечера неотступно следовавшего за принцессой.
Казаков понимал одно слово из десяти, ибо в песне использовались и норманно-французские, и аквитанские фразы, однако заметил, что на него начали поглядывать не без интереса. Особенно старались сопровождавшие кавалеров расфуфыренные красотки.
«Да в чем дело-то? — сдвинул брови оруженосец. — Песенка явно про любовь и такое впечатление, что обращена в мой адрес. Беренгария совсем свихнулась или я каких-то местных традиций не знаю? Вон же Ричард стоит! Мрачный, что туча грозовая».
Ричард постепенно начинал ревновать. Будучи человеком крайне импульсивным, он решил как можно быстрее поговорить с Беренгарией — извиниться за безобразную сцену, разыгравшуюся прошлым утром в гавани. Наверное, принцесса вбила себе в голову, что будущий муж заранее терпеть ее не может и осталась верна своему прежнему избраннику — у любой незамужней девицы непременно обнаружится пламенный воздыхатель. Либо же наваррка намеренно изводит Ричарда невниманием и любезностью к какому-то деревенщине, не умеющему даже правильно носить перевязь! Король на протяжении песни то краснел, то зеленел, и подумал, что с мессиром в одежде наваррского двора следует выяснить отношения. Причем немедленно!
Беренгария старалась. Ее голос становился все более проникновенным, черные глаза буквально пожирали Казакова, а осанка, для человека, знакомого с языком жестов, выражала доселе тайные, но вдруг вырвавшиеся на свободу чувства. Бертран де Борн откровенно посмеивался.
Мой новый рыцарь захотел скрепить союз,Мою свободу он сковал сильнее цепи,И узел страсти роковойВсе туже стягивал рукой,Покуда смерть не разорвала наших уз…Поклонник следующий мой был просто слаб,И тем скорее стал рабом моих желаний.Но не сойдутся никогдаЛюбовь и власть, как «нет» и «да»,Как не сравнится с искрой яркая звезда!
Во мраке, без пищи и солнца,Он прелесть мою возносил…А сердце хотело любви без господства,Прозрачной, как горный берилл.
Судя по всему, Беренгария могла праздновать заслуженный триумф — ее единственного выступления хватило, чтобы завладеть симпатией всех присутствующих. К тому же начал действовать непреложный закон куртуазии: в любом состязании всегда отдается предпочтение даме, сколь не были бы достойны и талантливы ее соперники. Последний аккорд заглушили обычные восторженные возгласы.
Король Ричард не выдержал. Во-первых, молодой нахал, которому наваррская принцесса посвятила лэ, поклонился ей с невероятно спесивым видом, истолковывавшимся одновременно как проявление благосклонности или же пресыщенности. Во-вторых, Беренгария ответила этому безродному оруженосцу глубоким реверансом, мгновенно замеченным всеми дворянами.
Ричард шагнул вперед, не раздумывая. Повод для ссоры лежал на поверхности, оставалось лишь облачить его в надлежащие для рыцаря одежды. А завтра утром мессир оруженосец будет валяться на земле с пробитым острием копья горлом! Свою королевскую и мужскую честь Ричард был готов отстаивать до последнего.
— Восхитительно! Я так счастлива! Я не слышала эту песню долгие годы!
Ричард едва не наткнулся на вышедшую в середину круга матушку. Элеонора незаметно подошла к слушателям и теперь всем своим видом выражала искреннюю радость. Однако король заметил, как мать бросила на него убийственный взгляд, заставивший Ричарда остановиться на полушаге.
— Беренгария, дочь моя, весьма непростительно, что вы доселе скрывали свой талант! — причитала Элеонора, одновременно перекрывая дорогу сыну к наконец-то заметившему неладное оруженосцу. — Господа, мессиры, дамы, так кому же достанется золотой обруч короля Танкреда, предназначенный победителю?
Бертран де Борн, совсем недавно пребывавший в непреложной уверенности, что кольцо из драгоценного металла, призванное схватывать волосы, достанется именно ему, недовольно наморщил нос, но подыграл королеве-матери. У него и так хватало всевозможных призов, полученных во Франции, Аквитании и прочих странах, где ему доводилось обходить любых соперников. Менестрель быстро забрал из рук присутствовавшего здесь же представителя короля Танкреда (таковым оказался, между прочим, Гильом де Алькамо) поблескивающий глубокой желтизной обруч с единственным синим камешком, и, опустившись на правое колено, преподнес его Беренгарии.
— Моей будущей королеве! — масляно улыбнулся фаворит Ричарда. — Вы разбили нас столь же безжалостно и стремительно, как ваш будущий супруг разобьет полчища сарацин.
Беренгария молча забрала украшение и возложила поверх смолянисто-черных, гладко причесанных локонов, укрытых накидкой.
— Я так рада! — повторялась Элеонора. — Беренгария, милая, и вы, мессир Серж… Скоро рассвет, надо обязательно отдохнуть. Ваше высочество, вы останетесь в моих покоях. Король Танкред был невероятно любезен, предоставив нам свои опочивальню и гостиную залу. Господа, как ни жаль, мы вас покидаем. Мессир де Борн, не огорчайтесь, с таким покровителем все прочие награды мира впредь будут вашими.
Сказав напоследок гадость менестрелю, Элеонора Аквитанская ушла. Ричард проводил мать, невесту и нежданного соперника взглядом, в котором тонко смешались презрение и опасения за будущее.
Гунтер, наблюдавший всю сцену от начала до конца, только головой покачал. По его мнению, всем троим — ему самому, рыцарю и попавшему в силки королевского двора Казакову — грозили нешуточные неприятности.
* * *
Перед самым рассветом, когда солнце еще оставалось за холмами Калабрии, отделенной от Сицилии проливом шириной чуть поменьше лиги, король Ричард Львиное Сердце оставил свиту в разбитом за вчерашний день лагере — сотни шатров и палаток высадившихся на остров английских и аквитанских крестоносцев встали за северной стеной Мессины — и поехал на берег моря. Разумеется, короля сопровождал неизменный Бертран де Борн.
Их величество спрыгнули с седла и, отпустив коня гулять, отправились на камни, любоваться приливом и восходом светила. Усевшись на торчащем из пенистых волн огромном гладком валуне, король мурлыкал под нос грустную песенку и швырял в воду подобранную гальку. Бертран, видя, что покровитель пребывает в дурном настроении, молчал, изредка пощипывая струны своего любимого инструмента. Менестрелю хотелось спать, однако бросить короля в одиночестве де Борн не решился. Он понимал, что Ричард недаром оставил шумный даже ночью лагерь: повелитель Англии хотел отдохнуть от всех.
— Завтра турнир, — тихо напомнил Бертран затосковавшему Ричарду. — Ты сможешь развлечься. Кстати, я слышал, как Танкред хвалился перед герцогом Бургундским, что выбьет его из седла при первой же атаке. Они едва не поссорились…
— Не завтра, а уже сегодня, — хмуро поправил менестреля король. — Надо бы отдохнуть после такой сумасшедшей ночи. Но не думаю, что получится заснуть.
— Мой король расстраивается из-за Беренгарии? — осторожно уточнил де Борн. — По-моему, ты сам виноват. Невесте нужно уделять больше внимания и почтения. Не удивляюсь, что после твоей… э-э… невежливости наваррка рассердилась.
— Пускай сердится, сколько угодно, — поморщился Ричард. — Матушка все равно нас поженит. Как это не ко времени! В Палестине Беренгария станет обузой… В отличие от королевы-матери, которая в молодости управлялась с копьем и училась конному бою — ну, ты помнишь эту историю, еще при Людовике Французском? — наваррка только лишь благородная девица и ничего более. Прясть, вышивать, сплетничать… Я уж не говорю о ее нескромности.
— Побольше внимания, — повторил Бертран. — Женщинам это нравится…
— Я, между прочим, пригласил ее танцевать! — возмущенно повысил голос Ричард. — Кошку подарил! Знаешь, во сколько безантов мне обошлось это мерзкое животное? Что ей еще нужно?
— Иисусе! — не выдержал менестрель. — Да было достаточно объявить на весь зал, что сейчас ты споешь балладу, посвященную невесте! Беренгария пришла бы в неописуемый восторг и простила тебе все!
— Что ж ты раньше не посоветовал? — король недовольно посмотрел на Бертрана. Тот состроил невинную физиономию. — Или слишком увлекся, потчуя слащавых красавиц романтическими лэ? Купался в волнах дамского восторга?
— Мне можно, я трубадур, — усмехнулся де Борн. — А ты, часом, не грешишь ли ревностью?
— Глупец, — совсем мрачно проворчал Ричард. — Как я только тебя терплю? Ладно, оставим. С Беренгарией еще полбеды, хотя до ее пламенного воздыхателя я еще доберусь… Посмотрим, столь ли он ретив на ристалище, как и в делах амурных! Совсем плохо другое. Я разговаривал с ее величеством королевой.
